Top.Mail.Ru
Последняя информация о COVID-19
Что привело вас к первой книге по психологии или психотерапии?

Что привело вас к первой книге по психологии или психотерапии?

Уважаемые друзья!
повествование в теме «Анонс совместной книги „Беги, психотерапевт, беги“» идёт своим чередом и подошло к моменту появления жгучего интереса к моим первым книгам по психотерапии, которыми были книги В. Леви.
Основу этого интереса составили три вещи:
- Конфликты
- Астенический синдром
- Философское противоречие жизни и смерти.

Какова была ваша первая Книга и, что к ней привело?

Приведённый ниже длинный отрывок из книги «беги, психотерапевт, беги» можно пропустить. Суть вопроса изложена выше.
Но для тех кто будет читать и, возможно, комментировать, хочу отметить благодарностью людей уже принявших участие в её написании.
Спасибо Л. За помощь в определении жанра как «Повествование интеллигентного человека». Вообще то я почти барыга, но в душе в шляпе.
Спасибо Д. поделившемуся со мной своими впечатлениями детства и удивившего меня тем как тонко можно передать словами аромат ушедшей эпохи.
Спасибо И. обратившему внимание на то, какое большое значение имели для него и его сверстников книги о которых я говорю. И за прекрасный комментарий к латыни, которую я приводил в анонсе книги. А также за незаслуженно высокую оценку моего творчества.
https://professionali.ru/Soobschestva/psi-faktorvzglyad/anons-knigi-begi-psihoterapevt-begi/#topic
Спасибо Л.М. обратившей внимание на главное достоинство нового явления, сететуры – интерактивность, которую я так ценю. И за вопрос, а почему собственно первая глава называется «Босоногое детство». Пришлось придумывать метафору и она, как мне кажется, очень точно передаёт мои чувства.
Спасибо всем кто поставил лайки под некоторыми из моих отрывков.
Спасибо всем кто просто заходил почитать.
Спасибо моему критику Т., которая обратила моё внимание на действительно важные вещи.
Заранее извиняюсь, за орфографические, синтаксические, стилистические и пунктуационные ошибки. Я в процессе непрерывных попыток улучшения текстов.
Сергей П.

"ГЛАВА 1. «Босоногое детство».

Возраст когда начинаешь задумываться о смысле жизни и смерти застал меня в краях где зимой по вечерам над головой всегда висело созвездие Кассиопеи в виде перевёрнутой буквы W. Где то там были «пыльные тропинки далёких планет» на которых мы уже вот вот оставим свои следы. Бездна небесной бесконечности была романтична и отрицала смерть. А жизнь и школа говорили иное, но я не хотел верить им. Первая книжка в которой я прочитал удивительно совпавшую с моим внутренним подростковым мироощущением правду была книгой психотерапевта В. Леви. Но до этого я прошёл долгий и совсем нелёгкий путь.
В своём дневнике, который мама заставляла меня писать с детства, в возрасте пяти лет я написал печатными буквами ТАМ ПЫЛЬ БЫЛА МЫ ОТТУДА УЕХАЛИ. Но на самом деле причина была другой. На комсомольскую ударную стройку, где не хватало рабочих рук, понавезли бывших зэков и это кардинально изменило атмосферу маленького южного городка. А до этого дома во всю стенку были книжные полки. Транзисторный приёмник «Спидола» появился после переезда. Первый телевизор ещё через пять лет. Стоящие как солдатики в ряд корешки печатных изданий, единственный источник информации о мире, притягивали моё внимание с непреодолимой силой. Когда я спрашивал родителей как они научили меня читать они только отмахивались, «ты сам научился. Бегал за нами с книжками и спрашивал «Это какая бука, а эта?»». Я думаю они лукавят. Мама была после операции на сердце, а потому старалась научить меня всему поскорее.
Но я не помню как мы учили буквы. Как будто просто знал их и всё. Зато ясно вижу картинку как плакал на пороге школы куда хотел пойти учиться. А что? В детском саду детям рассказывали про алфавит, который я давно знал! Мама поговорила с учительницей маленького рудника, где мы уже оказались к тому времени, и меня на свой страх и риск решили попробовать принять в шесть лет во второй класс, потому что в первом мне делать было уже нечего.
Небольшое одноэтажное здание школы со стоящей рядом котельной выглядело для меня храмом Знания и символом принадлежности к Большому миру в который меня, ура, кажется принимают! Ноги не доставали до поперечной подставки — доски внизу парты, ну и ладно. Зато я сидел среди учеников школы. Тут были все вместе, первый, второй и третий класс. Посёлок маленький, на разделение классов детей не хватало. Учительница представила меня и попросила сидящего справа за соседней партой третьеклассника прочитать что то из учебника и он начал, по слогам с запинками. Я слушал с удивлением. Она мягко поблагодарила его и положила на наклонную поверхность парты передо мной «Мурзилку». Эххх! Мой звонкий и торжествующий голос наполнил класс. Смотрите, мол, как надо. Меня взяли.
В честь окончания начальной школы подарили за отличную учёбу книжку «Как закалялась сталь». А дальше начались уроки жизни. Четвёртого класса в нашей поселковой школе не было. И я уже жил с отцом в общежитии на другом руднике откуда за семь километров нас возили в райцентр. Мама оставалась председателем сельсовета на прежнем. А в пятом классе я вообще оказался в интернате. Чёртов квартирный вопрос.
Как обычно я был самым маленьким. Но мне ещё это не надоело. Я просто принял это как данность в новой мальчишеской стае. Там были свои вожаки, своя иерархия, своя философия, сильно отличавшаяся от маминой. Я быстро усвоил, отличником быть плохо. И не замедлил найти возможность отстоять свой маленький кусочек авторитета. По вечерам в большой комнате где стояли наши кровати, после того как погасят свет, пацаны рассказывали «страшные истории». Они даже мне показались наивными. «А я тоже знаю» — рискнул сказать я в один из вечеров. Главарь, мальчишка лет двенадцати, помедлив снисходительно сказал «Ну давай». После этого история про дохлую кошку на кладбище, Гекельбери Финна и Тома Сойера занимала всё мальчишеское внимание несколько вечеров подряд. Я был единственным кто знал её. Говорю же, телевизоров ещё не было.
Быть уважаемым хоть за что то оказалось совсем не лишним. Вскоре на уроке физкультуры я и мой друг Кузя назвали фамилии отсутствовавших заводил. Я помню подумал, что такого, всё равно проверка по журналу их выявит. Оказалось, что это страшное преступление в глазах интернатовских предводителей. Был суд и меня как маленького помиловали. А Кузю пометелили неслабо.
А потом я понял, что и они ссыковаты, эти вожди. Шёл обычный сентябрьский снежок. От котлована в который сливались отработанные воды ТЭЦ поднимался пар, вода была тёплая. Искупаться было приключением, а поскольку это было во время уроков, то отдавало лихостью. Но по возвращению в интернат нас ждал невиданный скандал. Истерика завуча была на грани срыва. Она в гневе зашла в свой кабинет и потребовала всех за собой. Наша чумазая ватага, ТЭЦ то была на угле, испуганно жалась к стеночке, никто не решался войти первым. Тогда вошёл я и встал возле её стола. Мальчишки человек десять, за мной. Она возвышаясь прямо надо мной продолжала что то кричать, махать руками, потребовала, чтобы мы все написали на листочке свои фамилии. Положила передо мной на поверхность стола тетрадь, открыла белоснежную страниц, грохнула об стол ручкой.
- Пиши фамилию!
Сказано, сделано. На листке от моей ручонки остался след угольной пыли в которой мы, видимо, были все сверху до низу. Это взорвало её ещё больше. Этим листочком и досталось мне по физиономии.
Приехавшая по срочному вызову из посёлка за тридцать километров мама нашла нас по прежнему
мокрых, непомытых и непереодетых. Это в свою очередь возмутило уже её. Она забрала меня, поставила ультиматум отцу или семья вместе, или живи со своими шахтами. Мы переехали в большой город и с тех пор не расставались.
Вспоминая тот период я удивляюсь гибкости своей психики. В мире где Богом была мама и ценилась способность учиться я делал это лучше всех. В мире где папа и мама не были рядом, а богами были пацанячьи предводители, ценности были другими. Нужна вам отвага? Нате. И нигде я не чувствовал себя дискомфортно.
Более того, мне нравилось. Я всегда находил, за что любить жизнь.
У нас не было детских площадок с горками. Зато было огромное количество пустых и ненужных металлических бочек вокруг интерната. Вечерами площадка перед ним превращалась в соревнование катающихся на них как «акробатов». Нам было не скучно, не грустно, не тяжело. Нам было весело.
Север снабжался по какой то там особой категории. Поэтому, хотя фрукты туда довести было невозможно, в магазинах всегда стояли разнообразные соки-пюре в баночках по 200 грамм. Мы покупали их, любым попавшимся под руку гвоздём делали в крышке две дырки и через одну из них вытягивали в себя вкусную полужидкую массу, то «яблоко», то «вишня». Что такое настоящая вишня мы просто не знали, но это не мешало нам быть счастливыми.
И это очень контрастировало со всем последующим периодом. Проблемы начались при встрече с Системой в настоящей, большой, новой и передовой советской школе.
На школу была повешена помимо передачи знаний функция воспитания советского человека в духе коллективизма. Всё, наверное, могло бы быть хорошо. И советский человек был не так уж плох. И в чувстве коллективизма есть свои весьма положительные стороны.

Но я был особенным. На такое Система не рассчитывала. «Бег на месте» должен был быть общепримеряющим и точка. Одна, не самая важная, но ставшая для меня проблемой номер один особенность состояла в том, что я был самого маленького роста. И от природы не одарила меня судьба лишними сантиметрами, но к тому же был я на два года младше одноклассников. Этот факт мог бы не волновать меня. Находились друзья. Я понимал, что вырасту. Но школа любила смотры строя и песни, где я обязательно оказывался в самом конце. Весь класс выстраивали по росту в шеренги по четыре и заставляли шагать в ногу под распевание какого-нибудь очередного чудо-шлягера, который нам никогда не пришло бы в голову спеть где то вне школьных стен. Каждый год одно и то же. И избежать было невозможно. Как и все мальчики я отмечал на косяке двери изменения роста в конце лета. Но у меня это сопровождалось острой надеждой, что в этом году я буду хоть на сантиметр выше хоть кого-нибудь в строю. И отчаянием, что этого опять не случилось. Я этого Системе не простил. Потом, будучи студентом, играя на гитаре я был душой любой неформальной компании. Но никогда, как бы меня ни уговаривали, как бы ни взывали к моей комсомольской сознательности, не выступил ни на одном официальном концерте или капустнике. А нечего было заставлять меня маленького шагать последним в крайнем ряду под казавшиеся мне дурацкими песни.

Эти бесконечные смотры «строя» положили начало моим ранним размышлениям о странностях окружающего мира. Вернувшись с очередных каникул на одном из первых уроков мы получили задание написать сочинение на тему «Кем я стану когда вырасту». Эххх, так было понятно чего ОНИ хотят. Я должен был написать, что хочу стать космонавтом. И учительнице бы понравилось. Да я хотел! И космические корабли рисовал в тетрадках. Космонавты были героями Системы. Но здравый смысл подсказывал, что вряд ли это возможно по здоровью. И даже если я действительно бы об этом мечтал чего я должен ЕЙ об этом рассказывать? Написал я в далёком советском 1976м году следующее. «Когда вырасту буду сидеть как йог на верхушке Джомолунгмы и поглядывать сверху вниз на копошащихся в долине трудящихся…». Не то, что б я трудящихся не уважал, у меня была семья тружеников, но мне хотелось написать что-нибудь такое отчего ОНИ забегают и, может быть перестанут задавать глупые вопросы. Не знал я кем хочу стать ещё лет десять после того! А тут возьми и выложи им ответ на блюдечке. Да обязательно в ответе должен быть розовощёкий довольный жизнью кузнец. Обойдётесь. Эх, забегали ОНИ, шёпотом про моё сочинение по уголкам заразговаривали, родителей вызвали. Отец промолчал. Спасибо, понял.
Коллективизм воспитывался ещё и ежегодным сбором металлолома детскими ручонками. Это сейчас лишнюю железку валяющейся на земле не найдёшь. А тогда куски металла валялись как мусор. Но не необходимость его собирать удивляла меня. Дело в том, что по берегу бухты у которой расположился наш город валялись тысячи тонн ржавеющего металла в виде списанных кораблей. Нужен вам металл? Распилите! Как можно сравнить вес тех проволочек, что мы насобираем и корабль?
- «Папа, почему они не возьмут на металлолом эти старые баржи?»,— спрашивал я искренне недоумевая.
- «Дорого вести сюда газовые баллоны для разрезки металла».
Он ещё их защищал. Нет сейчас этих ржавых посудин. Кому то стало выгодно распилить их.
Смущало и отсутствие героев. В моих любимых книжках их было полно. Одни покорители Севера чего стоили. А у Системы космонавтами начиналось и ими же заканчивалось. Лётчики Чкалов и Леваневский остались в прошлом. Герои войны не в счёт. Их было так много, что они уже набили оскомину. Казалось, что есть только один способ жить – красиво умереть на войне. Наши герои были вне официоза, Высоцкий, Окуджава и другие.
Верхом маразма Системы было включение в школьную программу как раз когда я её заканчивал великих сочинений одного выдающегося писателя. «Малая земля», Л.Н. Брежнев! Тоненькая книжечка. Стоило её прочитать и выбрать как тему сочинения и у преподавателя не поднималась рука поставить плохую отметку. Не про — чи — тал!

По всем этим причинам не хотелось верить ИМ и в главном, в вопросе жизни и смерти. Зачем? Зачем маршировать, собирать металлолом, писать сочинения и строить коммунизм если потом ничего не будет кроме смерти?
Острота этого критического для меня вопроса усиливалась и подростковым возрастом и внешними физическими факторами. Наши края были и есть не для женщин и детей. Ни солнца, ни тепла, ни витаминов. Три месяца настоящего лета на материке у бабушки сменялись девятью месяцами зимы. Темнело в четыре часа вечера и рассветало когда мы уже были в школе. Зелёные и безвкусные как трава яблоки я мог съедать, если их привозили, килограммами за присест, но это не спасало. Мандарины бывали только в новогоднем подарке. И первые пол года мой организм ещё жил летними запасами, а к марту начинал хандрить. Лень, апатия, желание всё бросить и просто побыть дома пару лет! А тут ещё этот нерешаемый вопрос – зачем?!
Я искал ответ. «Что ты там можешь понимать в 12ть лет?» — иронично подтрунивал надо мной мой родитель, когда я снимал с полки полюбившегося мне «Идиота» Достоевского. Но он был так похож на меня. Тоже не как все. Но ответа не дал. Больница для душевнобольных, в которой он закончил, та же смерть, вопрос о существовании которой меня мучил не шутя. Как так? В этом мире есть что любить. И всё, что я люблю тоже должно бесследно умереть?

В самом деле, если бы не школа жизнь была бы просто прекрасна.
Советский Союз был вторым по производству резиновых лодок в мире после США. В нашей семье их было две. Отец сказал, что этим летом мы пойдём сплавляться по реке. От предвкушения захватывало дух, веяло холодком риска и опасности. Оживали в воображении золотоискатели Аляски. Беспокоило одно, я ещё не умею грести. Но была бухта Нагаева и время научиться, так что я с нетерпением ждал по весне когда берег освободится от льдин. Но даже когда я понял, что это совсем не трудно, грести, опасения не отпустили меня, потому что наши реки были особенными. Снег лежавший восемь месяцев в году таял в мае стремительно переполняя русла так, что спокойный ручеёк становился бешеным потоком сметающим всё на своём пути. А позже летом любой дождь прошедший в верховьях мог поднять уровень воды на метр за часы. Так что потоки нередко меняли русла, а берега вовсе не были безопасным местом как это бывает на русских равнинах.
Водный туризм был явлением ещё относительно новым, литературы было не много, и я даже представить себе не мог насколько плохо мы подготовлены отправляясь в серьёзное путешествие.
Есть в России места с плотностью населения один человек на тысячу квадратных километров. В такие и вёз нас автобусик по колымской трассе на сто пятьдесят километров вглубь. Там перекрытая мостком длиной в десять – пятнадцать метров пересекала её речушка Ола и уходила в глубь тайги, подальше от населённых мест, чтобы через 150 километров выйти к Охотскому морю, где уже стояли рыбацкие посёлки.
Мы вышли из автобуса со своими мешками уже к вечеру. Отошли подальше от дороги к берегу и стали располагаться на ночлег пока не стемнело. Палатки не было. Советский Союз не был чемпионом по производству всех других туристических принадлежностей. Так что мы обходились без многих из них.
Костёр был разведён у большого камня, чтобы тот постепенно отдавал ночью тепло прогоревшего костра. Постели мы сделали из веток лиственниц и стланика. От гнуса витавшего вокруг тучами спасались антикомариными мазями. Поужинали и легли спасть. Ночь была светлой, широта выше Ленинграда, так что – белая. Сумерки сопровождали шум реки и треск костра. Я долго не мог заснуть грядя на угли и языки пламени. Мои первый в жизни походный костёр был красив, нёс приятный запах смолистого дыма и объединял меня с удивительным миром тайги в глубь которой завтра мне предстояло отправиться.
Речка шумела неподалёку перекатываясь по гальке как единое целое со стеклянной свежестью воздуха. Хрупкость звенящей тишины и журчания переката создавали особый формат тревоги.
- Как там завтра? Справлюсь ли? Смогу ли правильно грести?
С этими беспокойными мыслями я и заснул завернувшись в тёплую фуфайку.

С погодой везло, утро встретило нас холодным, но солнечным рассветом. Мы быстро позавтракали, сложили вещи в надутые лодки и приготовились отчалить.
Меня волновало только одно, смогу ли я управиться с течением, которое выглядело довольно быстрым. Успокаивало, что речка была в этом месте совсем небольшой, от одного берега до другого рукой подать. Камни пологого галечного берега выглядели такими обкатанными как будто их шлифовали миллионы лет. Лиственницы плотной тёмно-зелёной стеной подходили к самому берегу. Новый, неведомый мир ждал меня за излучиной реки. Особую гордость вызывало то, что мне доверено самому управлять двухместной лодкой. Это была более новой чем у отца. Её зелёные борта были выше и мы погрузили в неё почти всю поклажу, так что я чувствовал себя ответственным за успех всего нашего предприятия. «Эх, только бы с вёслами управиться»,— подумал я со страхом наступая на прогибающееся дно лодки и отталкиваясь от берега. Искусство отчаливания состояло в том, чтобы быстро посадить центр своей тяжести как можно ниже дабы не перевернуться. Это мне удалось. Течение быстро подхватило лодку и я заработал вёслами поворачивая её кормой вперёд так, чтобы было видно куда меня несёт. И быстро понял, что вполне управляю ситуацией. Когда сносит к одному берегу гребёшь к противоположному и стараешься держаться середины русла. Если промазал, то попадаешь на перекат и потом приходится прилагать усилия, чтобы течение снова тебя столкнуло. Либо раскачивая лодку, либо выходя из неё. Это была такая игра, «угадай где лучше» или «поймай стремнину». Течение постоянно менялось. Пейзажи за каждым поворотом были другими. Отвлекаться было небезопасно потому что в случае прижатия к берегу лодка неминуемо напоролась бы на какие-нибудь коряги или ветки. Но в целом было сплошным удовольствием чувствовать себя оседлавшим речку, которая постепенно впитывала в себя новые и новые притоки и становилась полноводнее.
Вообще то грамотные туристы-водники исследуют предстоящий маршрут просматривая течение реки с какого-нибудь возвышенного места. Мы же плыли, вернее, правильно по морскому- моряцкому, шли, просто на авось. Отец в таком же как у меня беззаботном настроении был позади метров на пятнадцать, когда за очередным поворотом быстро несущего нас течения я увидел ствол лежащей на поверхности воды лиственницы полностью перегораживающей русло реки. Корнями мощное когда то дерево прочно ещё цеплялось за свой берег, а верхушкой почти доставало до противоположного не оставляя шансов проскочить мимо. Но если бы оно просто лежало это пол беды. Мощное течение раскачивало ствол, то погружая его в воду примерно на метр, то отпуская его из своего плена и тогда оно с шумом выскакивало из воды довольно высоко, чтобы с силой опуститься в русло реки вновь. Видимо этот процесс продолжался уже очень давно, потому что все ветки были обломаны, ствол голый и производил впечатление бесконечно работающей гильотины. Причаливать к берегу поздно. Я бросил грести и оглянулся на отца.
Я бы предпочёл чтобы он был сейчас впереди и подсказал как и что делать. Но мы так расслабились. Лёгкое течение событий убаюкало тревоги и мы устроили своеобразное ралли, соревнование кто быстрей, в котором отец позволял мне выиграть. И я был счастливым ведущим нашей команды.
Но то, что я увидел надвигающимся на нас могло быть последним печальным кадром нашего путешествия. Однако я не думал об этом. Странное спокойствие и ясность сознания охватили меня. Мысли приобрели удивительную чёткость и какую то фантастическую скорость. Лодка папани находившаяся позади в метрах пятнадцати была в точно таком же положении. Он не мог мне помочь. Через несколько мгновений его ждала такая же встреча с неизбежностью. Подняв бесполезные теперь вёсла я вернулся своим вниманием к стволу дерева, продолжающему с точностью хронометра с шумом выскакивать из воды и шлепком опускаться вниз.
Я наблюдал за тем как борется оно с сильным, гнущим его ко дну течением. Проходило несколько секунд погружения за которые рябая поверхность воды успевала принять первозданную форму. Этого было бы достаточно для того чтобы проскочила небольшая лодка. А потом сконцентрированная энергия согнутой катапульты выстреливала вверх поднимая ствол и там наверху он замирал, чтобы опять опуститься. Секунду на подъём, две наверху, секунда вниз. В момент когда оно поднято тоже можно было бы успеть. Борта сорок сантиметров.. «Если я лягу на дно лодки то смогу проскочить.» — это было моей последней мыслью перед тем как я лёг между бортами лодки увидев перед собой поднимающийся ствол.
А когда, наконец, поняв, что обошлось я поднял голову, чтобы посмотреть как там папа, то увидел только его голову и перевёрнутое дно его лодки, которую он пытался догнать плывя вразмашку посередине стремительного течения. Он, в отличие от меня умел хорошо плавать и мы вскоре выбрались на берег. Там уже я узнал, что он решил повторить мой случайный трюк и придерживал лодку пытаясь также пройти под поднявшимся вверх деревом. Но не рассчитал и ствол опустился со всей силой на край лодки перевернув её вместе с человеком как пушинку.
В моём везении было что то мистическое. Много раз позже вспоминая это путешествие, я был полон ощущения, что огонь тогда был больше чем огонь, а вода больше чем вода. Я не мог тогда это выразить ни словами, ни мыслями. Я жил и учился в мире, где всё было вследствие разумных законов круговращения веществ в природе, а сами эти законы появились в результате случайного соединения молекул. Но это для НИХ, а для меня огонь вечернего костра был не просто явлением перехода твёрдого вещества в газообразное. Он был связующим звеном людей разных эпох, континентов и мировоззрений.
Точно также как я сидел глядя на языки его пламени и Смок Беллью с Аляски, и первые геологи Колымы, находившие такие названия для озёр как «Озеро Джека Лондона» и «Озеро танцующих хариусов». Тут, в отсветах бликов костра, окружённый танцами теней я чувствовал своё единение со всеми моими героями почти физически.
А река, Ола, не просто талый снег. Она была живая. И если уж кому то из двух глупцов обязательно было суждено покупаться в её ледяной воде, то она выбрала того который повзрослее, а малыша пронесла как птенца в своих ладонях мимо беды.

Мы радовались солнышку взошедшему уже над макушками деревьев и тому, что утопили только чайник, остальные вещи были привязаны в моей лодке. Грелись у большого костра быстро разведённого из валявшегося повсюду сухого топляка, сушили вещи. Пообедав, оттолкнулись от берега. Отец теперь плывущий впереди задорно похвастался, что у него в лодке ни капельки воды. Ох, лучше бы он этого не делал. Впереди нас ждали опасности, по сравнении с которыми то что уже случилось покажется просто пляжным отдыхом.
Течение усиливалось. Река быстро набирала мощь пополняемая новыми и новыми притоками, а зона топляков и завалов, как оказалось, ещё не закончилась. Уже прошло много времени и день перевалил за вторую половину. Перекаты сменялись перекатами, плёсы плёсами, участи бурного течения на крутых склонах с относительно спокойными. Иногда приходилось выбираться из лодки и тащить её по мелководью, а иногда специально выбирать протоки поменьше чтобы не рисковать.
За всё это время мы не то, что не встретили ни одного человека, а даже намёка на его присутствие. Только деревья, деревья, деревья. Царство лиственниц. И Река, которая начала собираться в один мощный поток. Сначала мы не придали значения тому, что скорость течения увеличивается, а берега порой уже довольно широкие стали теснее. По речным волнам забегали барашки. Но они не захлёстывали лодки. По таким можно идти. Вернее, можно было бы если бы не груда стволов деревьев впереди под которые и уходил мощный поток затягивая туда со своей поверхности всё, что на ней находилось и увеличивая тем самым завал. Отец был впереди, довольно далеко. Я видел, что происходит. Его несло прямо на торчащие как копья верхушки деревьев. Он не грёб, смотрел на меня. Опять я поймал это странное ощущение спокойствия и скоростной чёткости мыслей. Река делала поворот налево, а я был больше к правой стороне, где и была наибольшая опасность. «Мне нужно держаться противоположной стороны, но не переусердствовать, потому что неизвестно, что за поворотом»,— подумал я, поставил лодку поперёк течения и навалился на вёсла так как никогда прежде. Но добравшись до середины потока притормозил, хотя грохот стоял неимоверный и проносило меня мимо торчащих веток и сучков почти в плотную. Я проскочил мимо того места где последний раз видел отца, но разглядывать его было некогда. Я смотрел только, что за поворотом. И не зря. Коварнее участок трудно было себе представить. Он не просто изгибался, это была латинская буква S. Впереди, на втором повороте меня ждал другой капкан из такой же огромной груды деревьев. Они лежали так как лежат спички высыпанные грудой из коробка. Теперь нужно было грести в противоположную сторону. И я снова грёб так, что вёсла молотили по воде как пропеллер. Я порадовался, что вы брал тактику держаться середины, отец так учил. У меня до сих пор не было и доли секунды чтобы подумать о нём. Русло, наконец, выпрямилось, но уклон всё ещё был велик и скорость высока. Я пронёсся ещё с пол километра прежде чем смог остановиться и выбраться на берег. Вытащил лодку. Меня пошатывало. Оглянулся. Солнце уже начинало опускаться к верхушкам замерших стеной на противоположной стороне деревьев. Воздух был прохладен и свеж. Журчала мирно успокоившаяся уже река. Контраст мирной картинки и минуту назад бушевавшей стихии был так велик.
- «А что с отцом? Надо идти смотреть.» — звучали мысли сквозь стук сердца.
Я убедился, что моя лодка далеко от берега и не уплывёт без меня и побрёл вдоль берега обратно. Мелькнуло: «Как я буду один, на сто километров вокруг ни души».

Но я откладывал эти мысли переставляя немножко ватные ноги обратно вдоль берега. Не ждал ни хорошего ни плохого. Нужно было идти. Шёл.
Торчащие из завалов шпильки деревьев становились всё яснее когда я увидел его по пояс в воде с порванной лодкой на плечах. Он улыбался во весь рот глядя на меня. А уж обо мне и говорить нечего. Как же мы рады были видеть друг друга!
Отец рос с мачехой. Самое ласковое слово, которое слышал — «робить надо». А на горы видневшиеся из села смотрел как недостижимое счастье вплоть до восемнадцати лет пока не уехал из дома. Так что он всё ещё тоже был ребёнком недополучившим свою долю приключений. И мы были классными товарищами.
Заделать прореху в борту длиной тридцать сантиметров не представлялось возможным. Никакой заплатки не хватит. Ремнабор был но не спас. Отец рассказал, что когда увидел этот S-образный капкан для деревьев то решил, что я точно не проскочу и намеренно перестал грести чтобы в завале ловить меня. А поток нанизал лодку на дерево как булочку. Один наш корабль восстановлению уже не подлежал.
Но надо было двигаться дальше. Впереди нас ждали самые опасные по описаниям туристических маршрутов, Ольские пороги. Мы бросили сдутую часть повреждённой лодки внутрь моей, получилась лодка с прицепом и отчалили. Я грёб управляя, а отец наслаждался тем, что всё обошлось. День продолжался. Ми были рядом и от этого и солнце светило как будто ярче. Да и река стала шире и просторнее, могучее. Впереди раздавался какой то необычный шум. Что это мы поняли только когда увидели дымку тумана из мелких брызг над рекой.
- Остановимся, посмотрим?,— спросил я?
- Пройдём, большая вода.— ответил он.
А я уже сомневался, Но мы торопились успеть к единственному жилищу по маршруту, вагончику геологов одиноко стоящему в тайге.
Пороги кульминация водного путешествия. С ними связаны самые драматические и рисковые эпизоды в рассказах про Север. О жертвах которые они собирают я много читал, и теперь приближающийся гул и всё более и более раскачивающаяся на волнах лодка волновали меня предвкушением события, которое и меня поставит в ряд моих героев — покорителей вершин, земель и водных просторов.
Ольский порог проходит по длинному, ровному участку реки с довольно сильным уклоном. В этом месте на дне во множестве лежат огромные камни. В малую воду между ними не пройти. В таком случае лодки и поклажа переносятся на себе мимо опасного участка по берегу. При среднем уровне подъёма воды тщательно выбираются менее опасные участки, иначе в любом сливе между камнями лодку может перевернуть. А по высокой воде он проходим. Камней под водой в русле не видно вообще. Только над огромными валунами образуются большие пологие волны через которые вода проносится с огромной скоростью.
Отец был вперёдсмотрящим, а я рулил. Это придавало важности происходящему. Гул воды нарастал беспрерывно заставляя нас кричать чтобы услышать друг друга. Сгущался туман из мелких капелек воды образующихся от множества бурунов. С увеличивающейся скоростью мелькали мимо нас мирные пейзажи на берегу. Я внимательно всматривался в бурлящую поверхность реки засасывающей нас во все более плотный, но прозрачный туман, чтобы понять где безопаснее.

Но это было невозможно, везде бушевала вода. Горки больших, как бы застывших на месте над камнями волн, сменялись впадинами, бурунами и водоворотами. Наша лодка взлетела на первую и, замерев на мгновение на самом верху, провалилась. Стены воды оказались сбоку, спереди и сзади. Но тут же нас вынесло на поверхность, мы даже не зачерпнули воды. Вторая и дальше, волна за волной, подъём и падение, вверх и вниз. Я понял, мы выдерживаем, мы проходим! С нами ничего не случится! И уже в самом конце порога оглянулся на на бушевавшие сзади волны, погрозил им кулаком и начинавший стихать грохот бушующей вокруг воды слился с моим весёлым, бесконечным, во все лёгкие, воплем восторга, который как мне кажется до сих пор звучит где то там. Это было так здорово, жить!

Мы нашли вагончик геологов. Чтобы его поставить тут кто то на вездеходе тащил его сотню километров по непролазной тайге. В нём лежали, как это положено на Севере, приготовленные спички, дрова и оставлено немного еды для спасения заблудившегося. Первый некнижный урок настоящей заботы о неизвестном тебе человеке.

А потом мы добрались по безопасной уже реке до первого посёлка. На берегу сидел помятого вида рыбак, подошёл поболтать, кто, мол, да откуда. Рассказали, что прошли реку.
- А он сидел в отдельной лодке? – удивлённо переспросил у отца.
- Да,— спокойно ответил он.
Удивлённый и уважительный взгляд «магаданского бича» стал мне наградой за всё и как бы пропуском во взрослую жизнь. Спасибо Ола!

Моё детство, конечно, не было босоногим в материальном смысле. Но остаётся впечатление, что на мой Дух, после его появления здесь, жизнь постоянно пыталась напялить одежды с чужого плеча и колодки вместо обуви. Лучше босиком.
Я не был и не собирался быть протестующим диссидентом. Я любил Родину, маму, папу, как и все другие советские дети. Я готов был ИМ верить. Даже в то, что «Народ и партия едины» как это было написано на плакатах наглядной агитации стоявших повсюду, порой в несуразных местах.
Народу было пофиг, партии взаимно, главное на демонстрации ходи. Но если ВАМ надо, то ладно, я верю.
Однако ОНИ хотели заставить меня поверить в Смерть. И вот в это уже мой Дух поверить не мог.
Это значит и моя Ола умрёт? НЕТ!

Противоречие на которое я не мог найти ответ разрешилось неожиданно. Чем старше я становился тем протестов было больше. Сначала против учителей, потом родителей. Они оказывались частью Системы, тесной обуви на ногах, чужой одежды. Любовь и ненависть к с самым близким людям сплетались в клубок и переживались особенно тяжело. Это усиливало раздумья о жизни и смерти.
Мама, всегда заботившаяся о пополнении библиотеки, состоявшая в каких то книжных клубах и достававшая интеллектуальный дефицит, желая помочь подсунула мне книги В. Леви.
Открытая со скепсисом книга одной строчкой и вдохновила меня и дала надежду и разрешила сомнения. Теперь эта фраза прозвучит банальностью, прописной истиной, ничего не значащим общеизвестным набором слов.
Но мы на самом деле, всерьёз, жили под девизом Маркса «Религия – опиум для народа» и в доме при всём книжном изобилии не было ни одной религиозной книги. То, что сейчас дети узнаЮт в три года для меня в четырнадцать прозвучало откровением Небес.
«ЕСЛИ ВЫ ВСЕРЬЁЗ ЗАДУМАЕТЕСЬ О СМЕРТИ, ТО ПОЙМЁТЕ, ЧТО СМЕРТИ НЕТ.» (В. Леви).
Впечатление от прочитанного было как от внезапно открывшейся тайны о которой ты смутно догадывался долгое время. Я понял окончательно — ОНИ мне лгут! Всегда врали, врут и будут врать! Детство закончилось.

Простые слова пробудили мой нешуточный интерес к первым в моей жизни книжкам по психотерапии. Дальше я читал и перечитывал их со всем вниманием на которое был способен.
Мало того, что они были про жизнь, они были именно про мою жизнь! И в то же время соприкасались с чем то неведомым, неисследованным ещё, с грандиозной бездной знания за пределами человеческого разума.
Производили большое впечатление они не только на меня. Недавно на одном из форумов я случайно пересёкся с сыном Владимира Леви! Он тоже психотерапевт. Выразив благодарность я спросил купался ли его отец в народной любви. Не без юмора тот ответил, что разумеется, да. Особенно в любви той части населения, которой не хватило нейролептиков.
Была и другая категория, профессионалы, врачи, психологи, для которых эти популярные книжки стали своего рода учебниками, ценнейшими источниками знаний, на фоне тотального их дефицита в сфере психологии и психотерапии. Парадокс состоял в том, что имея глубокие знания в сфере медицины и обладая в ней реальными достижениями, общество в сфере психологии было похоже на нищего питающегося крохами с барского стола. Эту сферу Система считала необходимым контролировать и ни кусочка знания со стороны не проникало за занавес.
Так что для специалистов жаждущих знания книги эти были ценнейшим подарком.
Но я был ещё мал, чтобы воспринимать их так и расскажу о том, какое впечатление бестселлеры, как сейчас говорят, «Искусство быть собой», «Искусство быть другим» произвели на меня, мальчика подростка нуждающегося в том, чтобы и быть самим собой и в то же время уметь иногда быть другим. (Продолжение следует).

228
Комментарии (0)

Выберите из списка
2019
2019
2018
2017
2016
2015
2014
2013
2012
2011
2010
2009