Современная журналистика: между насущными проблемами и...

Современная журналистика: между насущными проблемами и вызовами завтрашнего дня

Современная журналистика: между насущными проблемами и вызовами завтрашнего дня

Отчет о заседании секции
«Журналистика в мире политики: ответственность перед будущим» в рамках Дней Петербургской философии-2008,
21 ноября 2008 

Работу секции открыл ее ведущий проф. СПбГЭТУ «ЛЭТИ» С.Г. Корконосенко
С.Г. Корконосенко. Попробуем задуматься над тем, в какой степени мы ответственны перед следующим поколением исследователей. В научном пространстве — и это общеизвестно — присутствуют как силы, способствующие его единению, так и силы, которые взрывают и разрушают это поле. Попробуем разобраться в их соотношении. Это особенно важно, учитывая тот факт, что сегодня представители гуманитарных наук все чаще заявляют о необходимости поиска новой идентичности.
В частности, я хотел бы сослаться на мнение президента Европейской ассоциации коммуникационных исследований и образования Франсуа Хендерикса, не так давно опубликовавшего статью под названием «Кризис академической идентичности европейского исследователя коммуникации». В этой работе говорится о том, что выход из кризиса невозможен без создания ясного набора эпистемологических позиций и стандартов, развитого комплекса методологического инструментария. Иными словами, речь в данном случае идет о тех же вещах, о которых говорят современные исследователи журналистики. Думаю, нам следует принять подобную самокритичность. Кроме того, я сошлюсь на высказывание декана факультета журналистики Белгородского государственного университета А.П. Короченскго, пишущего о том, что мы, освобождаясь от мифологем прошлого, попадаем в зависимость от новых мифологем в науке. Последние преподносятся нам как устоявшиеся, общепринятые и т.п. истины. Предупреждение о недопустимости подчинения любой искусственно выдуманной нормативности представляется мне разумным, поскольку не бывает официально сформулированных теорий, которые следует воспринимать как директивное руководство к действию.
Возможна ли вообще постановка вопроса о нормативных, общепринятых теориях в исследовании журналистики? Мне представляется, что возможна. Утвердительный ответ на этот вопрос дает также известный исследователь Дэнис МакКвейл, который в одной из своих последних работ говорит о существовании социально-нормативных теорий прессы. Примечательно, что авторитетный и оригинальный мыслитель признает нормативность в теории и тут же высказывает весьма парадоксальную идею: журналистика — это не профессия, а общественная деятельность. Нормативность, таким образом, в представлении МакКвейла, не противоречит свободе мышления. Мне кажется, что нормативность существует всегда. По меньшей мере, она присутствует в том массиве научной информации, которая была наработана предыдущими поколениями исследователей. Есть, соответственно, нормативное требование к молодому ученому овладеть всем этим объемом знаний. В противном случае в науке вместо движения вперед будет наблюдаться бег по кругу.
Итак, необходима выработка реестра классических, нормативных теорий. Для этого исследователям журналистики следует, прежде всего, договориться о некоем ядре базисных положений и подходов. Во-первых, от всех нас требуется согласованное понимание объекта изучения. Совершенно очевидно, что таким объектом в теории журналистики должна являться сама журналистика. На практике мы наблюдаем вытеснение журналистики рядом смежных явлений. Нечто подобное происходит и в теории журналистики. Конечно, сотрудничество со смежными дисциплинами необходимо, но в то же время ни в коем случае нельзя терять суверенный объект исследования и соглашаться на его подмену. Сегодня регулярно звучат предложения об изменении самих понятий «журналистика» и «теория журналистики». Такого рода предложения аргументируются отсылками к техническому прогрессу, стремительно меняющему характер современной жизни. Если рассуждать по аналогии, то получится, что из-за появления новых мультимедийных технологии нам нужно пересматривать границы понятий «изобразительное искусство» и «театр». Но театр и живопись остаются тем же (хотя и не таким же), чем они были раньше. Так почему мы на основании одного лишь того факта, что современные журналисты используют для работы компьютеры, должны пересматривать понятие журналистики и изучать не его, а, скажем, «компьютеристику»?
Еще одно положение, которому следует придать статус нормативного,— о сложности и многогранности рассматриваемого объекта. Журналистику невозможно представить с какой-то одной стороны. Она одновременно является и культурным, и социальным, и политическим, и филологическим феноменом. Журналистика, кроме того,— не только социальное, но и личностное, витальное, жизненное явление.
Следующее мое предложение касается открытости теории. В первую очередь речь идет о ее открытости для новых фактов из практики, которые должны «смущать» и двигать вперед теорию. Мы также должны быть открыты для крупных концепций, касающихся эволюции человечества и культуры, мира вокруг нас. Нельзя оставаться от них в стороне. Сегодня отдельные теории (например, теория так называемого «информационного общества») приобретают статус директивных. Однако параллельно им существуют иные, альтернативные концепции. Есть, например, теория «постэкономического общества» В.Л. Иноземцева, полагающего, что основным ресурсом развития общества такого типа является личность человека.
Обратимся теперь к категории новаторства, часто встречающейся в интересующем нас исследовательском поле. Как проявление свободы мысли она, вне всякого сомнения, является самоценной. В то же время любое новаторство требует оценивания по двум основным критериям. Во-первых, это степень новизны того, что сделано исследователями, поскольку новаторство может быть как истинным, так и мнимым (например, в случае с пересказом забытых положений и концепций). Второй критерий для оценки новаторства — его конструктивность и продуктивность. Обращая внимание на новые методы и концепции, мы должны задавать себе вопрос: «Что мы получим в итоге?».
Третья категория, о которой пойдет речь,— это эскапизм. Напомню, что в культурологи, психологии, искусствоведении под этим словом понимается бегство от действительности, уход в мир грез. Здесь, например, можно вспомнить субкультуру толкиенистов. Мне кажется, данное понятие может быть применено к исследователям журналистики, т.е. к нам самим. Наверное, мало кому из людей, занимающихся этой проблематикой, удалось избежать в своей деятельности эскапизма, т.е. ухода от реальных проблем в журналистике и попыток найди адекватную методику их анализа. Иными словами, эскапизм — это уход в науку ради науки.
Наиболее распространенным вариантом эскапизма является редукция журналистики до удобной исследователю одной-единственной ее стороны, отдельных аспектов. Так, журналистика может пониматься как семиотическая система или исключительно как деятельность, но подобные взгляды актуальны лишь для отдельных исследователей. Другие варианты эскапизма в изучении журналистики — отказ от собственных теоретических размышлений в угоду описательности или сотворение исследователями новых терминов, появление которых далеко не всегда оправдано. Например, сегодня звучат предложения ввести в научный оборот понятие «журналистиковедение». Но оно уже неоднократно предлагалось в прежние десятилетия, и каждый раз не получало признания специалистов. Новаторскими такие инициативы назвать сложно.
Любые предложения нужно обсуждать. В этом и состоит задача нашего с вами общения. Необходимо оценивать новые идеи в журналистике, взвешивать их на конструктивность, полезность и глубину мысли. Но соглашаться нужно далеко не со всем.
С.С. Бодрунова, ст. преп. (СПбГУ). Сергей Григорьевич, вы говорили о том, что необходимо овладеть всем тем объемом знаний, который существует в журналистике. Но как избежать субъективизма при формировании списка классических теорий в исследовании журналистики?
С.Г. Корконосенко. Такие вопросы нужно выносить на обсуждение научной общественности. Сегодня этот процесс существенно облегчен: научные дискуссии могут проходить в сети Интернет. Вне всякого сомнения, подобные дискуссии будут бурными.
В.А. Сидоров, проф. (СПбГУ). Мы постоянно говорим о теории журналистики. Но какая формулировка более точна для нашей области знаний — «теория журналистики» или «теоретический анализ журналистики»? Есть ли у журналистики теория?
С.Г. Корконосенко. Я думаю, нам нужно равняться на наших «старших братьев» в науке. Есть, например, теория литературы и теория политики, но нет ни «теоретического анализа литературы», ни «теоретического анализа политики», во всяком случае, в государственном реестре научных специальностей. Не следует ломать тот модуль, который веками формировался в гуманитарных науках.
Г.С. Мельник, проф. (СПбГУ). А как мы должны реагировать на вызовы смежных наук? Сегодня нам, например, говорят о существовании интегрированных маркетинговых коммуникаций, к которым относят рекламу, пиар и журналистику. Кроме того, часто можно услышать рассуждения о том, что журналистика как таковая воздействует на потребителя. Есть также представления о сетевой журналистике, в которой отсутствуют иерархия, система авторитетов и приоритетов и т.д.
С.Г. Корконосенко. Есть смежные науки, которые вырабатывают полезные для нас знания. По сути, знание о журналистике — всеядно, оно вбирает в себя много полезного. Но при этом еще раз подчеркну: исследователи журналистики должны отстаивать свой объект изучения и вести острую, даже сатирическую полемику с теми, кто стремится «отобрать» его у нас. Тем более что в качестве эрзаца этого объекта зачастую предлагаются довольно примитивные схемы. Неужели, например, мы согласимся с разговорами о том, что абсолютно все плоды деятельности журналистов — это не произведения, а лишь «информационный продукт»? Подобный «монополизм» неприемлем.
И.Н. Блохин, доц. (СПбГУ). Сергей Григорьевич, я думаю, что многие звучащие сейчас вопросы могут быть сняты, если мы вспомним разговор, который происходил в этих же стенах некоторое время назад. Тогда мы говорили о том, что следует рассуждать не о теории, а теориях журналистики. Есть множество точек зрения, и каждая из них имеет право на существование. Другое дело, что мультипарадигмальность как раз и порождает тот эскапизм, о котором вы говорили. В любом случае, договориться о едином взгляде на журналистику практически невозможно. Каждый из исследователей стоит на своей точке зрения.
С.Г. Корконосенко. Когда я говорю об открытости как об одном из нормативных положений для нашего сообщества, я имею в виду допустимость различных точек зрения. Мультипарадигмальность приемлема для нас. Это не всегда удобный, но крайне важный принцип.
В.А. Сидоров. Уважаемые коллеги, мне кажется, нужно обсуждать то, как взаимодействуют между собой различные теории. Например, выше речь шла об агрессивном воздействии коммуникативистики на журналистскую теорию и практику. Я, к примеру, воспитан на классических представлениях о том, что журналист должен иметь личную позицию и утверждать ее в своем творчестве. С точки зрения же коммуникативистики, первичны пиар и пропаганда, причем подобная установка активно усваивается журналистами и вносится в их практику. С моей точки зрения, подобная ситуация и есть пример ненормального взаимодействия разных научных теорий.
В.Д. Плахов, проф. (СПбГУ). Я бы хотел поставить перед аудиторией крайне важный вопрос — о призвании журналиста. Обращает ли на него должное внимание современная система университетского и шире — всего профессионального обучения? Все негативные тенденции в журналистской практике (в том числе и те, о которых говорилось ранее) утверждаются из-за отсутствия понимания журналистами своего призвания. Что должен в представлении людей, воспитанных «старой школой» журналистики, делать работник прессы? Ответ очевиден: сеять разумное, доброе, вечное. В то же время многие современные журналисты — и я в этом убежден — не смогут ответить на вопрос о целях своего прихода в профессию, о собственном призвании. Отсюда и проистекают все негативные характеристики современной прессы — ее продажность, низкопробность и т.д. Такое положение дел, безусловно, связано с тем, что наша система образования не уделяет необходимое внимание этическим и психологическим аспектам формирования у журналистов представления о своем профессиональном призвании.
А. Гмезов, студент (СПбГУ). Я бы хотел обратить внимание собравшихся на то, что не может существовать единого понимания категорий «разумное», «доброе» и «вечное». Эти понятия релятивны. Кроме того, если в каждом журналистском материале непременно будет присутствовать морализаторство, то я как рядовой читатель просто запутаюсь в этом ценностном хаосе.
В.Д. Плахов. Искусство (а я считаю журналистику таковым) должно заниматься не утомительным морализаторством, а тонко и профессионально выполняемым привитием представлений о нравственных нормах. Далее: этические категории, конечно же, релятивны. Но я, например, будучи атеистом, уважаю убеждения верующих людей, в том числе — верующих журналистов, имеющих свои представления о разумном и добром и воплощающих их в творчестве.
В.А. Сидоров. Мне вспомнился роман Юрия Германа «Дело, которому ты служишь». В этом произведении есть небольшой эпизод, когда молодые люди читают в прессе сообщение о происшествии на железнодорожном перегоне. В газетном материале рассказывается о том, как случайные прохожие оказали первую помощь человеку, попавшему под поезд. В конце заметки идет примечательная фраза, традиционный «моральный хвостик»: «Так всегда поступают советские люди». Наивно? Возможно. Однако если подумать, сам факт того, что журналист сосредоточился не на описании физиологических подробностей несчастья, а на ситуации, когда один человек пришел на помощь другому, и есть высшее проявление журналистской морали.
Г.С. Мельник. Как известно, журналистика не может не выполнять аксиологическую функцию. Иными словами, если я являюсь читателем определенного издания, то должна понимать, в какой именно системе ценностных координат оно существует. Также хотела бы заметить следующее: журналистика — открытая профессия, и сегодня в нее приходят не те, кто закончил журфак. Соответственно, многие выпускники факультетов журналистики не собираются работать в СМИ. В журналистику зачастую приходят люди, не состоявшиеся в других профессиональных областях и просто стремящиеся заработать деньги. Примечательно, что руководитель одного из холдингов, объединяющих несколько СМИ, недавно заявил: у него — если верить записям в трудовых книжках сотрудников — работают не журналисты, а менеджеры.
Конечно, такое положение дел печально для нас. На факультете журналистики мы стремимся разговаривать со студентами как с личностями. Воспитывая их, мы в ходе этого межличностного взаимодействия воспитываемся и совершенствуемся сами. А что происходит потом? Выпускник факультета приходит в очередной холдинг, где ему говорят: «У нас другой формат, морализаторство нам не нужно».
И.Н. Блохин. Я бы хотел продолжить затронутую тему современного журналистского образования. Для того чтобы выполнять ту аксиологическую функцию, о которой говорила Галина Сергеевна, необходимо иметь четкую ценностную систему координат внутри себя самого. В некотором смысле, журфаки страны работают вхолостую. Ведь журналистика — профессия взрослых людей, обладающих определенным жизненным опытом. Скажем, многие из тех, кто учился журналистике в советский период, были фронтовиками, прошедшими войну. Безусловно, с такими людьми работать легче, поскольку это были полностью сформировавшиеся личности (пусть и молодые по возрасту). Сейчас мы, фактически, работаем с детьми, только что окончившими школу, и это довольно сложно. Здесь, на мой взгляд, небесполезным окажется обращение к американскому опыту образования. Так, в США средний возраст магистранта — 29 лет. Крупные университеты, школы журналистики в этой стране работают только с магистрантами — взрослыми, состоявшимися людьми с определенным жизненным и профессиональным опытом.
Далее прозвучал доклад магистрантки Г. Назаровой (СПбГУ). Выступавшая обратилась к сфере практической деятельности журналиста и рассмотрела пример из собственного профессионального опыта. В ходе работы в редакции одной из петербургских газет докладчица получила задание написать статью на тему «Проверка слуха». Предложенная автору формулировка содержала, как минимум, два варианта прочтения. Под словом «слух» в данном случае могла пониматься не только способность воспринимать звуки с помощью специальных органов чувств, но и непроверенная информация — т.е. молва, пересуды, вести.
Сообщение, которое по заданию редакции должна была проверить докладчица, имело следующий заголовок: «Разводные мосты помешали выбору руководства КПРФ в Петербурге». В этом материале, появившемся в некоторых городских СМИ, говорилось о том, что партийная конференция, в ходе которой состоялись выборы состава петербургского отделения КПРФ, затянулась до позднего вечера. В результате некоторые участники, боявшиеся не попасть домой из-за разводки мостов, покинули мероприятие. Сами выборы были признаны недействительными. Выступавшая провела журналистскую проверку опубликованной информации и выяснила, что процедура выборов прошла абсолютно корректно, а инцидент с признанием их недействительными был вызван внутренними противоречиями, существующими в партии. Таким образом, докладчица подчеркнула: журналист должен уметь устанавливать истинные причины тех или иных событий и тщательно проверять ту информацию, которую он собирается публиковать.
В.И. Кузин, доц. (Санкт-Петербургский филиал Института бизнеса и политики). Как вы думаете, зачем журналист дал этой статье именно такое название? Ирония ли это или осознанный политический ход?
Г. Назарова. Здесь мы сталкиваемся с намеренным отвлечением читательского внимания от значимых проблем. Зная, как устроена работа информационных агентств (на лентах одного из них и появился материал под таким заголовком), я могу предположить следующее: журналист может написать все что угодно, но его непременно поправит руководство. В данном случае, очевидно, такая правка была внесена людьми, четко знающими, какого именно эффекта они хотели достичь.
Г.С. Мельник. А какой вывод можно сделать из этого сюжета?
Г. Назарова. Это пример того, как создаются материалы, призванные привлечь читательское внимание своим заголовком, и как именно должен относиться к подобным сообщениям журналист.
После этого слово взял проф. Б.Я. Мисонжников (СПбГУ). Я считаю, что общее направление нашего сегодняшнего мероприятия — «Ответственность перед будущим», сказал он, обозначено очень верно. В такой формулировке заложена глубокая мысль. Ведь сегодняшняя отечественная журналистика, с одной стороны, демонстрирует амбициозность, а с другой — элементарное чувство растерянности, непонимание тех процессов, которые происходят в обществе. Если попытаться заглянуть в будущее, то мы, прежде всего, увидим развитие технологий, кибержурналистики и т.п. Но это лишь одна сторона медали. Другая сторона заключается в изменении нравственной, духовной составляющей журналистского творчества. Нам предстоит ответить на вопрос, каким образом будет трансформироваться именно эта сфера журналистики.
В мире происходят самые неожиданные процессы. Возьмем недавний конфликт в Южной Осетии или глобальный экономический кризис. Готовы ли журналисты к таким событиям в чисто профессиональном плане? Очевидно, нет. Мы видим, конечно, что в СМИ выступают всевозможные эксперты и аналитики, но зачастую качество их работы очень сомнительно. Внятный анализ событий услышать довольно сложно. Сегодня заходил разговор о проблемах профессиональной подготовки журналистов. Бесспорно, это очень важный вопрос. Нам нужно, конечно же, подготавливать и выпускать экспертов, но они должны опираться на достижения теории журналистики.
С.Г. Корконосенко. Борис Яковлевич, как вы относить к тому, что журналистика находится в той же ситуации перелома, в которой, по мнению многих философов, находится все человечество? Сегодня, например, часто говорят о том, что «познающий человек» перестал существовать, а сам процесс познания отныне никого не интересует. Журналистика оказывается не в силах переломить эту тенденцию. И может ли получиться так, что мы вернемся в XVIII век, когда «журналист познающий» был центральной фигурой общественной жизни?
Б.Я. Мисонжников. То, что журналисты перестали стремиться к познанию,— это, собственно говоря, большая беда. Было бы, конечно, хорошо, если бы мы в этом отношении вернулись на несколько веков назад, к Эпохе Просвещения. Я считаю, для перелома сложившейся сегодня ситуации журналисты, во-первых, должны прийти к ее полному осознанию, а во-вторых — продемонстрировать желание изменить что-либо в лучшую сторону. Такого желания я пока у современных журналистов не наблюдаю. Это несколько странно, ведь, по идее, им должен быть присущ профессиональный и социальный оптимизм.
Г.С. Мельник. Конечно, все мы знаем, что когда-то журналист был центральной фигурой общественной жизни, причем фигурой граждански активной, высокоморальной и т.д. Однако сегодня общество начинает опережать журналистику. Она, в свою очередь, должна попытаться уловить желания и интересы аудитории, которая устала быть, грубо говоря, человеком «поющим», «танцующим», «катающимся на коньках». Люди выражают свою позицию, «голосуют», просто выключая телевизор. Публику сегодня считают стадом. Но это неверно, потому что она разная. Публика устала от бесконечного шоу, от гедонизма и «драйва», которые предлагают нам СМИ. Зрители начинают искать познавательные передачи: они покупают специальные антенны, настраиваются на тематические телеканалы. И журналистика должна улавливать подобные настроения.
С.С. Бодрунова. Я бы хотела обратить внимание уважаемых коллег на то, что даже в тех странах, где телевизионный инфотейнмент был довольно широко распространен — например, в Италии,— в последнее время наблюдается значительное снижение зрительского интереса к развлекательным передачам. Это выражается, к примеру, в изменении политики отбора телеведущих, смене типажей, господствующих на экране. Раньше прогноз погоды на ТВ читался чуть ли не девушками в купальниках. Однако затем этот тип ведущих был заменен на центральных телеканалах на людей в форме. В целом же, на итальянском телевидении был уменьшен общий объем реалити-шоу, теленовелл и сериалов. В отечественном телеэфире, как мы знаем, происходят противоположные процессы.
С.С. Бодруновой было предложено развить тему, затронутую ею в своей реплике. В центре моего исследовательского интереса, отметила она, находятся средства массовой информации современных западных государств, прежде всего — Италии. Говоря о функционировании европейских СМИ, хотелось бы, во-первых, выделить такую тенденцию, как поляризация. Иными словами, если зарубежная пресса 1990-х годов скатывалась к центризму, отстаивала позиции крупных партий, то сегодня в средиземноморских странах появляются политические силы и тяготеющие к ним издания, которые выпадают из господствующего политического направления.
Вообще, в мире регулярно появляются теоретические источники, разрабатывающие проблему взаимодействия журналистики и политического поля. Так, недавно в Америке и Италии вышла работа авторитетных исследователей — Д. Холина и П. Манчини. Эти ученые провели исследование журналистской и политической практики, на основании которого были выстроены три итоговые модели журналистики для западных демократий. Первая из этих моделей — либеральная или североатлантическая. Вторая — корпоративно-демократическая, характерная для прессы Северной и Центральной Европы. Наконец, последняя модель — средиземноморская (характерная, к примеру, для Италии).
Газетная и телевизионная журналистика оказываются наиболее восприимчивыми к изменениям, происходящим в политической жизни. Телевидение, существующее в рамках первых двух типов моделей, пережило в конце XX века определенный кризис доверия. Тогда резко упали рейтинги программ на политическую тематику. Постепенно эта тенденция была переломлена, и к началу XXI века общественно-политическое вещание вернуло себе прежние показатели. На мой взгляд, такие метаморфозы были связаны с определенными изменениями политического процесса: с формированием феномена медиаполитики, персонализацией политики и ее упрощением, разрушением идеологий. На этом фоне сначала сформировался политический маркетинг (когда партийные программы стали функционировать в качестве продукта, отвечающего конкретным потребностям электората), а затем произошло отстраивание партий на не-идеологической (чаще всего — имиджевой) основе. Журналист как актор медиаполитики оказался, в результате, включенным в процесс распределения властных полномочий.
Изучение и понимание всех этих процессов сегодня только начинается. Совершенно очевидно, скажем, как реагирует на подобную ситуацию (формирование медиаполитики) журналистика Британии. Здесь возникает такой феномен, как «самоосвещение» («meta-coverage»), означающий, что самой журналистикой журналист включается в политический процесс в качестве актора. Сегодня мы говорили о том, что журналист обязан иметь гражданскую позицию. Уже упоминавшиеся Холин и Манчини пишут о невозможности для читателя отграничить собственную позицию журналиста от так называемых «клиентилистских» позиций, в контексте которых журналистика становится обслуживающим инструментом. Иными словами, констатируется кризис автономии журналистики. Принцип «meta-coverage» в этой связи является одним из проявлений этого кризиса.
Кроме того, в условия сращивания с политической сферой пресса разделяется на два лагеря — людей, встраивающихся в политику, получающих эксклюзивные данные и транслирующих их без проявления критического отношения к предлагаемому дискурсу, и тех, кто занимается декодированием политической информации. Фактически, обе эти группы профессионалов отрываются от интересов аудитории, причем возникающий кризис коммуникации не может быть преодолен в условиях сращивания журналистики с политическим полем.
С.Г. Корконосенко. Упомянутый в вашем выступлении Манчини как-то заявил, что в России нет профессиональной журналистики, потому что наши журналисты не умеют зарабатывать деньги. Как такое высказывание соотносится с его же идеями о довольно высоком общественном статусе прессы?
С.С. Бодрунова. В качестве одного из критериев развития рынка прессы Холин и Маничини называют систему профессионализма в журналистике. Однако нигде в их трудах я не нашла указания на то, что под профессионализмом исследователи понимают способность зарабатывать деньги.
Г.С. Мельник. Какие параллели можно привести между описанной вами ситуацией и нашей отечественной журналистикой?
С.С. Бодрунова. Эти параллели будут не слишком оптимистичными для нас. Так, либеральная модель в России во многом лишена общественного вещания. Кроме того, российское политическое поле способствует скатыванию прессы на одни и те же позиции. Не говорю уже о процессе персонализации политики и трансформации дискурса высшей власти.
В.А. Сидоров. Как все перечисленные вами теоретические построения соотносятся с вопросом профессора Плахова о призвании журналиста?
С.С. Бодрунова. В современной журналистике конкурируют две модели — «журналист как носитель конкретной гражданской позиции» и «журналист как арбитр, стоящий над схваткой». В рамках этих моделей призвание журналиста будет, конечно же, пониматься по-разному. Для одной модели это будет честность перед самим собой, умение публично заявлять о своих взглядах. Для другой — сочетание и учет различных интересов и позиций.
После этого с докладом на тему «Медиаобразы власти как метод конструирования реальности» выступила студентка Э. Кивель (Казанский гос. университет). Докладчица отметила, что под термином «медиаобраз» она будет понимать способ видения человеческой личности или ситуации конкретной редакцией. В ходе доклада участники дискуссии были ознакомлены с результатами исследования ряда федеральных изданий (журнал «Профиль», еженедельник «Аргументы и факты», газеты «Известия», «Новая газета» и пр.), проведенного выступавшей. Целью данного исследования было выявление механизмов влияния средств информации, создающих медиаобразы власти, на читательскую аудиторию. Выступавшей была выдвинута следующая гипотеза: создавая медиаобразы, СМИ впоследствии трансформируют их в различные стереотипы, которые начинают жить самостоятельно и влиять на подсознание и сознание аудитории.
Опираясь на собственные заключения, а также на данные, полученные петербургскими социологами, изучавшими процесс восприятия сообщений СМИ школьниками-старшеклассниками, докладчица сделала вывод о пассивности и некритичности отношения людей к материалам прессы. Было отмечено, что особо важную роль в транслировании политической информации посредством прессы играют образы политиков, представляющих аудитории СМИ ту или иную проблему. От яркости и узнаваемости этого образа зависит, в конечном счете, то, заинтересует ли читателей предлагаемая политическая тема или нет. Кроме того, выступавшая описала специфику освещения текущих событий политической жизни изданиями, отобранными ею для проведения контент-анализа.
Докладчице было задано несколько вопросов, развивавших и уточнявших темы, поднятые в ее выступлении. В частности, участники обсуждения поинтересовались: возможно ли в условиях тотальной зависимости прессы от рекламного рынка появление новых общественно-политических изданий? В своем ответе Э. Кивель подчеркнула: у любого СМИ даже в условиях жесткой конкуренции и финансового диктата есть шанс найти своего читателя, главное — уметь заинтересовать аудиторию.
С.С. Бодрунова. Хотела бы отметить, что сегодня технологии медиамаркетинга позволяют минимизировать зависимость СМИ от рекламы. Например, в Германии грамотно применяемые технологии маркетирования (подразумевающие, например, верное определение требуемого тиража) способствуют развитию местной прессы и росту продаж печатных изданий.
С докладом на тему «Аморализм в журналистике, или конец иллюзий толерантности» выступил проф. В.А. Сидоров. В самом начале своего выступления, отметил он, я хотел бы поставить вопрос: является ли идеал толерантности мифологемой, внедренной в сознание теоретиков и практиков журналистики, а также политиков с определенной целью? Уже сейчас могу ответить весьма определенно: да, понятие толерантности, скорее, является мифологемой. В соответствующих документах ЮНЕСКО идеал толерантности сам по себе выглядит очень красивым. Идеи об уважении различных культур, отказе от догматизма, о гармонии политических и этических групп подошли бы для различных времен. Но достижимы ли в принципе идеалы? Ибо если признать за идеалом нечто недостижимое, то разве можно возмущаться по поводу отступления от идеала толерантности? Если идеал достижим и может быть обнаружен в действительности, то он оказывается преходящим, как сама жизнь: один идеал непрестанно сменяется другим.
На мой взгляд, толерантность — не идеал, а некий политически актуальный символ, о содержании которого идут непрерывные дискуссии. Представляется, что мы можем не думать о содержании такого символа, как толерантность, только в двух случаях. Во-первых, если общество и государство обретут, наконец, силу действовать по своим представлениям и смогут начать не обращать внимания на реакцию третьих лиц. Второй вариант: если социальные противоречия в обществе настолько обострятся, что даже мысль о возможности уважительно отношения к тем же богачам покажется противоестественной.
В аксиологическом плане толерантность и интолерантность менее конкретны, чем любые классические оппозиции — «любовь — жестокость», «добро — зло» и т.п. Идея толерантности, конечно же, возвышенна и благородна, но смысл ее при этом очень прост. Он заключается в культуре поведения индивида, соблюдении элементарных норм морали. Можно обратиться здесь к идеям авторитетного французского социолога Пьера Бурдье, выделяющего в журналистской практике факты «омнибус» — сообщения, которые не раздражают и не шокируют аудиторию. Иными словам, такие факты абсолютно толерантны. Однако тот же Бурдье противопоставляет факты «омнибус» фактам «шероховатостей». И это логично: настоящая журналистика не может быть исключительно толерантной и во всех отношениях приятной, она должна «цеплять».
Приведу два практических примера, касающихся темы толерантности. Первый — публикация в газете «Невское время», в которой рассказывается о проблеме притока иммигрантов из африканских стран в Италию. Перечислю слова, используемые автором этого материала для описания поведения приезжих: «изнасилование», «ограбили», «зверски пытали», «жестоко убили», «поножовщина», «оргии» и т.д. Про итальянцев при этом говорится, что они «стонут», «страдают», «огораживаются». Можно ли публиковать такой материал в петербургской газете сегодня, когда в нашем городе проживает довольно много так называемых «гастарбайтеров»? Очевидно, что существует два уровня оценки подобных публикаций. С одной стороны, журналист должен быть ответствен за свои слова, поскольку всегда найдется читатель, который с готовностью подхватит такую агрессивную риторику. Однако есть и вторая линия оценки, говорящая о том, что журналистике следует задаться вопросом: «Толерантна ли к людям социальная среда?». В последнем случае мы выходим на ряд глобальных социальных, экономических и культурных проблем, о которых, конечно, надо говорить во всеуслышание.
Если взглянуть на нашу действительность без розовых очков «омнибус», то станет понятно, насколько журналисту трудно быть честным аналитиком и в то же время — толерантным гражданином. Вообще, идея толерантности как терпимости, с моей точки зрения,— это застой, не сулящий ничего благостного. Ведь жизнь полна шероховатостей и просто невозможна без них. Теперь я хотел бы подойти к проблеме аморализма в журналистике и в частности — на телевидении. Обращусь ко второму практическому примеру — недавнему выпуску программы А. Гордона «Закрытый показ» на «Первом канале». В этой передаче демонстрировался и обсуждался фильм «Мой муж — гений», посвященный жизни известнейшего советского физика Льва Ландау. Не буду сейчас касаться самого фильма — художественно невыразительного и слабого. Остановлюсь на процессе обсуждения этой картины в программе Гордона.
Авторами передачи изначально был заложен в ее сценарий факт аморализма. Я имею в виду приглашение в студию сына Льва Ландау. Позиция людей, позвавших его на эту программу, аморальна хотя бы потому, что существует нравственный закон: никто из нас не имеет права заглядывать в супружескую спальню своих родителей и обсуждать вопросы их приватной жизни. В остальном же передача Гордона была абсолютно толерантной: участники вели себя интеллигентно, не оскорбляли друг друга и т.д. Таким образом, толерантность ведущего «Закрытого показа» и его коллег оборачивается своей полной противоположностью. Факты «омнибус» и аморализм просвечивают как высшее проявление толерантности в журналистике.
Выступление В.А. Сидорова вызвало живой интерес. В ходе возникшей дискуссии прозвучала реплика о том, что согласно античной философской традиции, идеал (от этого понятия отталкивался докладчик) является чем-то недостижимым, однако при этом стремление к нему есть благо. Кроме того, было высказано следующее предположение: при разговоре о толерантности в журналистике предпочтительнее использовать термин «политкорректность», а не «толерантность».
А. Гмезов: Существуют ли универсальные нравственные законы? Вы говорили о запрете на то, чтобы заглядывать в супружескую спальню, как об основ

1347
Комментарии (2)
  • 19 марта 2009 в 21:37 • #
    Владимир ЧЕРНЫШЕВ

    Очень актуальная статья, интересные положения... Жаль, не полностью уместились обсуждения.

  • 21 марта 2009 в 18:23 • #
    Анатолий Шиян

    Я бы предложил тему для обсуждения "Задачи журналистики" или "Зачем журналистика обществу", или "Эконгомический эффект для общества от журналистики". Мне кажется, что было бы интересным, так как, по моему мнению, уж очень много каналов СМИ и отдельных журналистов _не понимают_ сути своего существования.
    Я сам разработал несоколько технологий использования СМИ "вслепую" для упрвления социально-экономическими системами. Апробировали, конечно, неизвестные мне лица, - но результат был именно тот, что предсказал.
    А вот средства _противодействия_ для использования СМИ - вот они-то как раз и не внедрены. А жаль: в частности, Россия потеряла достаточно много...

  • Желаете ознакомиться с остальными комментариями или оставить свой? в сеть, чтобы получить полный доступ к функционалу Профессионалов.ru! Еще не участник сети?